Марк Леви Первая ночь - страница 5

Афины, Университетский клинический центр, пульмонологическое отделение

— Черт побери, Эдриен, да успокойтесь же наконец, поранитесь!

Я открыл глаза, попытался сесть, но оказалось, что меня привязали к кровати. Склонившийся надо мной Уолтер выглядел совершенно растерянным.

— Вы и впрямь к нам вернулись или снова бредите?

— Где мы? — прошептал я.

— Сначала ответьте на простой вопрос: с кем вы говорите, кто я?

— Вы что, совсем рехнулись, Уолтер?

Он хлопал в ладоши. Я не понимал причины столь бурной реакции. Он бросился к двери, выкрикивая ликующим тоном: «Он очнулся, очнулся!» — высунулся в коридор, а когда обернулся, на его лице читались разочарование и досада.

— Не понимаю, как вы живете в этой стране: в обеденный час здесь все останавливается, замирает. Медсестру и ту не дозовешься, с ума можно сойти! Ах да, я обещал сказать, где мы находимся. Мы на четвертом этаже афинской больницы, в инфекционно-пульмонологическом отделении, в палате 307. Когда наберетесь сил, полюбуйтесь видом — очень красиво! Из вашего окна видна гавань, не всякая больница может похвастаться такой панорамой. Ваша мать и ваша прелестная тетушка Элена всех на ноги подняли, чтобы поместить вас в отдельную палату… словами не опишешь! У больничной администрации не было ни секунды покоя. Ваша прелестная тетушка и ваша мать — святые женщины.

— Что я здесь делаю и почему меня привязали?

— Поверьте, это было непростое решение, но вы метались в горячке, бредили, впадали в буйство, и я счел необходимым защитить вас от вас самого. Медсестры устали поднимать вас с пола по ночам. Просто невероятно, до чего беспокойно вы спали! Ладно, хоть мне и не положено по штату, но, раз уж у всех сиеста и я единственное правомочное лицо, освобожу вас.

— Уолтер, вы скажете, что я делаю в больничной палате?

— Вы ничего не помните?

— Помнил бы — не задавал вопросов!

Уолтер отошел к окну.

— Не уверен, что стоит это делать, — задумчиво произнес он. — Наберитесь сил, и мы поговорим, обещаю.

Я попытался сесть на кровати, голова закружилась, Уолтер подбежал и подхватил меня, не дав упасть на пол.

— Видите, я был прав, немедленно ложитесь и успокойтесь. Ваша мать и ваша прелестная тетушка много пережили, так что уж будьте любезны, соберитесь с силами и встретьте их с улыбкой на лице, когда они придут вас навестить во второй половине дня. Берегите силы, это приказ! Пока врачи, медсестры и все Афины дрыхнут, парадом командую я!

У меня пересохло во рту, и Уолтер подал мне стакан воды.

— Не жадничайте, старина, вы много дней под капельницей, я вообще не уверен, что вам можно пить. И не капризничайте, умоляю!

— Даю вам одну минуту, Уолтер: не скажете, как я сюда попал, вырву все эти провода!

— Мне не следовало вас отвязывать!

— Пятьдесят секунд!

— Шантаж, Эдриен? Какое разочарование!

— Сорок!

— После того как увидитесь с матерью!

— Тридцать!

— После обхода, пусть врачи подтвердят, что вы поправляетесь.

— Двадцать!

— Вы чудовищно нетерпеливы. Я столько дней не отходил от вас, могли бы сменить тон!

— Десять!

— Эдриен! — завопил Уолтер. — Немедленно уберите руку от капельницы! Предупреждаю, я за себя не отвечаю, если увижу хоть каплю крови на этих белоснежных простынях.

— Пять!

— Ладно, ваша взяла. Я все расскажу, но никогда вам этого не забуду.

— Я слушаю, Уолтер!

— Вы совсем ничего не помните?

— Совсем.

— А мой приезд на Гидру?

— Приезд помню.

— А кофе, что мы пили на террасе бистро по соседству с магазином вашей прелестной тетушки?

— Кофе тоже помню.

— А фотографию Кейры, которую я нам показал?

— Конечно, помню.

— Хороший признак… А то, что было потом?

— Смутно. Мы уплыли на катере в Афины и простились в аэропорту — вы возвращались в Лондон, я улетал в Китай. Но теперь я не уверен, было это наяву или мне приснился кошмар.

— Никакого кошмара, вы действительно сели в самолет, вот только улетели недалеко. Но давайте вернемся к моему приезду на Гидру. Впрочем, к черту Гидру! У меня для вас две новости.

— Начните с плохой.

— Не могу! Не узнав хорошую новость, вы не поймете другую.

— Ну, раз выбора все равно нет, валяйте…

— Кейра жива, теперь мы уверены!

Я подскочил на кровати.

— Ну вот, главное сказано. Как насчет короткого перерыва на отдых, пока не придет ваша матушка, или доктора, или все вместе?

— Прекратите ваши дурацкие ужимки, Уолтер, и выкладывайте плохую новость.

— Давайте будем последовательны. Вы спросили, почему находитесь в больнице, так позвольте мне объяснить. Из-за вас командир «Боипга-747» повернул назад — на такое не каждый решится. Жизнью вы обязаны бортпроводнице. Через час после взлета вам стало плохо. Очевидно, подцепили заразу, купаясь в Хуанхэ, и она вызвала редкое легочное заболевание. Но вернемся к пекинскому рейсу. Вы сидели и, казалось, мирно спали, но когда та смышленая бортпроводница принесла вам поднос с обедом, ее насторожили ваша бледность и испарина на лбу. Она безуспешно пыталась вас разбудить, дыхание было затрудненным, а пульс редким. Пилот, приняв во внимание серьезность положения, развернул самолет, вас срочно доставили сюда, сообщили мне, и я вернулся, пробыв в Лондоне всего два дня.

— Я не попал в Китай?

— Сожалею.

— А где Кейра?

— Ее спасли те самые монахи, что дали вам приюту горы… забыл название.

— Хуашань!

— Вам виднее! Кейру лечили, и она поправилась, но, к несчастью, ее сразу же задержали и неделю спустя судили, обвинив в незаконном проникновении и пребывании на китайской территории по поддельным документам, то есть без ведома правительства.

— У Кейры не могло быть при себе документов — они остались на дне реки, в машине!

— Конечно, но государственный адвокат, увы, не упомянул об этом в своей речи. Кейру приговорили к полутора годам тюремного заключения. Ее держат в Гартаре: этот древний монастырь в провинции Сычуань, недалеко от Тибета, превратили в тюрьму.

— Полтора года?

— Полтора года и, по словам сотрудника нашей консульской службы, все могло быть гораздо хуже.

— Хуже? Полтора года, Уолтер! Вы понимаете, что значит провести полтора года в китайском застенке?

— Тюрьма — она и есть тюрьма, но вообще-то я с вами согласен.

— На нашу жизнь покушаются, но за решетку попадает она, а не убийцы?

— Китайские власти считают ее виновной. Мы обратимся за помощью в посольство, сделаем все возможное. Я не отступлюсь.

Уолтер отвернулся к окну.

— Полагаете, наши посольства захотят вмешаться и поставят под угрозу экономические интересы ради свободы одного человека?

— Боюсь, ваши беды и горести мало кого волнуют. Придется запастись терпением и молиться, чтобы Кейра выдержала выпавшее на ее долю испытание. Я искренне сожалею, Эдриен, псе это просто ужасно, но… что вы делаете с капельницей?

— Я ухожу. Мне нужно отправиться в Китай, добраться до Гартара и дать знать Кейре, что я буду сражаться за ее освобождение.

Уолтер подскочил к кровати и схватил меня за руки; я был слишком слаб, чтобы совладать с ним.

— Слушайте меня внимательно, Эдриен. Когда вас привезли в больницу, ваш организм уже не сопротивлялся инфекции, и она стремительно распространялась, представляя угрозу для жизни. У вас началась горячка, вы бредили и несколько раз были при смерти. Врачам пришлось ввести вас в искусственную кому, чтобы защитить мозг. Мы с вашей матерью и прелестной тетушкой Эленой несли вахту, сменяя друг друга. За десять дней ваша матушка постарела на десять лет, так что перестаньте ребячиться и ведите себя как взрослый!

— Ладно, Уолтер, я усвоил урок, можете меня отпустить.

— Предупреждаю — если тронете катетер, я вам нос расквашу!

— Обещаю лежать смирно.

— Так-то лучше, я сыт по горло и вашей горячкой, и вашим бредом.

— Вы не представляете, какие странные сны я видел.

— Ошибаетесь, я не только следил за вашей температурной кривой и давился мерзкой едой в больничном кафетерии, но и выслушивал дичайшую чушь, которые вы несли в бреду. Единственным утешением были пирожные вашей прелестной тетушки Элены.

— Простите, Уолтер, что это еще за «прелестная тетушка»?

— Не понимаю, о чем вы.

— О моей прелестной тетушке.

— Разве я не имею права находить вашу тетушку прелестной? У нее замечательное чувство юмора, она восхитительно готовит, чудесно смеется, умно беседует, так что не вижу, в чем проблема!

— Она на двадцать лет старше…

— Браво, друг мой! Не знал, что вы так ограниченны! Кейра на десять лет моложе, но вас это, кажется, не смущает? Ретроград, вот вы кто!

— Хотите сказать, что поддались чарам моей тетки? А как же мисс Дженкинс?

— С мисс Дженкинс мы обсуждаем достоинства наших ветеринаров. Согласитесь, в этом мало чувственного.

— А с моей тетушкой, выходит… Не отвечайте, ничего не хочу знать!

— А вы не приписывайте мне того, что я не говорил! С вашей тетушкой у нас масса тем для бесед, нам весело вместе. Вы же не станете попрекать нас тем, что мы пытаемся развеяться после всего пережитого по вашей милости? Это было бы неблагородно.

— Делайте что хотите. Кто я такой, чтобы вмешиваться…

— Рад это слышать.

— Я должен сдержать слово, Уолтер, я не могу сидеть сложа руки. Нужно лететь в Китай на поиски Кейры и вернуть ее в долину Омо. Мне не следовало увозить ее из Эфиопии.

— Сначала поправьтесь, потом посмотрим. Скоро придут врачи, вам нужно отдохнуть, а у меня есть дела.

— Уолтер… Что я говорил в бреду?

— Семьсот шестьдесят три раза произнесли имя Кейры — впрочем, это весьма приблизительный подсчет; меня вы звали в бреду всего трижды, что довольно обидно. Большую часть времени вы бормотали нечто невнятное. Иногда между двумя судорожными припадками вы открывали глаза и смотрели невидящим взглядом в пустоту — страшноватое зрелище! — а потом снова теряли сознание.

В палату вошла медсестра, прервав наш разговор, и Уолтер испытал явное облегчение.

— Наконец-то вы пришли в себя, — сказала она, подвешивая новый пакет с лекарством на штангу.

Она сунула мне в рот термометр, измерила давление и записала показатели в карту.

— Доктора осмотрят вас через час, — сообщила она.

Лицом и телосложением медсестра смутно кого-то напоминала. Женщина вышла, покачивая бедрами, и я понял, что она похожа на пассажирку автобуса, на котором я ехал в Гартар. Уборщик, мывший пол в коридоре, одарил нас с Уолтером широкой улыбкой. Одет он был в свитер, толстую шерстяную куртку и как две капли воды походил на мужа хозяйки ресторана, привидевшегося мне в горячечном бреду.

— Ко мне кто-нибудь приходил?

— Ваша мать, ваша тетушка и я. К чему этот вопрос?

— Ни к чему. Вы мне снились.

— Боже, какой ужас! Запрещаю вам говорить об этом!

— Не будьте идиотом. Я видел вас в компании старого профессора, которого встречал в Лондоне, он знакомый Кейры. Я перестал различать грань между реальностью и сновидением.

— Успокойтесь, все мало-помалу наладится. Старика профессора я, увы, никак объяснить не могу, но так и быть, словом не обмолвлюсь об этом вашей тетушке, ибо она может оскорбиться, узнав, что в ваших снах была стариком.

— Думаю, все дело в горячке.

— Наверное, хотя не уверен, что Элен а удовлетворится подобным объяснением… Отдыхайте, мы слишком долго разговаривали. Пойду позвоню в консульство насчет Кейры — я делаю это каждый день, в одно и то же время, — а после шести вернусь.

— Уолтер…

— Что еще?

— Спасибо.

— Дождался, благодарение Господу!

Как только Уолтер вышел из палаты, я попытался встать. Ноги подкашивались, но я все-таки добрался до окна, держась попеременно за спинку кровати, столик на колесах и батарею.

Вид из окна и впрямь открывался фантастический. Больница стояла на холме над бухтой. Вдалеке можно было различить Пирей. Я несчетное число раз видел этот порт, но не удосуживался вглядеться, счастье делает нас рассеянными. Сегодня, из окна больничной палаты номер 307, я смотрел на порт совсем другими глазами.

Внизу я заметил Уолтера, он пошел в телефонную кабину— должно быть, собрался звонить в консульство.

Выглядит Уолтер нелепо, но он отличный парень. Хорошо, что мы дружим.


^ Париж, остров Сен-Луи

Зазвонил телефон. Айвори снял трубку.

— Есть новости?

— Две. Одна хорошая, другая — скорее неприятная.

— Начните со второй.

— Как странно…

— Что именно вы находите странным?

— Вашу привычку всегда выслушивать сначала дурные вести… Но я начну с хорошей, иначе другая потеряет смысл! Сегодня утром температура упала, и он пришел в себя.

— Новость и впрямь замечательная, у меня просто камень с души свалился.

— Еще бы! Без Эдриена на ваших поисках можно было бы поставить жирный крест. Я прав?

— Я искренне беспокоился о нашем друге. Иначе не стал бы рисковать, навещая его в больнице.

— Возможно, не стоило этого делать. Боюсь, в палате мы слишком увлеклись разговором и кое-что запало ему в голову.

— Память возвращается? — встревожился Айвори.

— Образы слишком смутные, чтобы Эдриен придал им значение. Я убедил его, что это просто бред.

— Я проявил непростительную беспечность.

— Вы хотели взглянуть на него, оставшись незамеченным, к тому же врачи уверяли, что он без сознания.

— Медицина — весьма неточная наука. Вы уверены, что он ни о чем не догадывается?

— Можете не волноваться, Эдриена сейчас заботит совсем другое.

— Это и есть вторая, досадная, новость?

— Нет, наш молодой друг твердо намерен отправиться в Китай. Я вам говорил, он не станет полтора года сидеть сложа руки, ожидая освобождения Кейры. Уж скорей проведет это время под окном ее камеры. Пока девушка в тюрьме, Эдриен будет думать только о ее освобождении, и тут вы бессильны. Как только врачи отпустят его, он улетит в Китай.

— Сомневаюсь, что он получит визу.

— Значит, отправится туда пешком, через Бутан.

— Эдриен должен продолжить поиски, я не могу ждать так долго.

— Он сказал мне те же слова о любимой женщине, но боюсь, вам обоим придется смириться.

— В моем возрасте полтора года — огромный срок. Не уверен, что окажусь долгожителем.

— Полноте, вы в отличной форме. А жизнь в ста случаях из ста заканчивается смертью, — пошутил Уолтер. — Я, например, могу через мгновение погибнуть под колесами автобуса, выйдя из телефонной кабины.

— Задержите Эдриена любым способом, убедите ничего не предпринимать в ближайшие дни. И главное — не пускайте в консульство и не позволяйте общаться с китайскими властями.

— Зачем вам это?

— А затем, что партия, которую нам предстоит разыграть, требует дипломатического такта, а Эдриен в этой области талантом не блещет.

— Могу я узнать, что вы задумали?

— В шахматах это называют рокировкой, подробней расскажу через день-дна. Прощайте, Уолтер, и будьте осторожны, переходя через улицу…

Закончив разговор, Уолтер решил прогуляться.


^ Лондон, Сент-Джеймс-сквер

Черное такси остановилось перед фасадом элегантного викторианского особняка. Айвори вышел, расплатился с шофером, взял свой багаж, дождался, когда машина уедет, и потянул за висевшую справа от кованой двери цепочку. Зазвенел колокольчик, Айвори услышал приближающиеся шаги, и дворецкий открыл дверь. Айвори протянул ему визитную карточку:

— Не сочтите за труд передать вашему нанимателю, что я прошу принять меня и что дело не терпит отлагательств.

Слуга ответил, что очень сожалеет, но хозяина нет дома и связаться с ним будет затруднительно.

— Не знаю, уехал ли сэр Эштон в Кент, в охотничий домик или к одной из любовниц, — мне, честно говоря, на это плевать. Но знайте: если я уеду, не повидавшись с вашим, как вы его называете, хозяином, он может очень на вас рассердиться. Итак: я прогуляюсь по вашему шикарному кварталу, а когда вернусь и снова позвоню в дверь, вы сообщите мне адрес, где сэр Эштон со мной встретится.

Айвори сошел с крыльца и зашагал по улице, небрежно помахивая сумкой. Через десять минут, когда он прогуливался вдоль ограды, у тротуара остановилась роскошная машина. Водитель вышел и распахнул перед Айвори дверцу: ему приказали доставить гостя в поместье, находящееся в двух часах езды от Лондона.

Английская деревня осталась такой же прекрасной, какой ее помнил Айвори; конечно, здесь не было ни просторов, ни сочной зелени его родной Новой Зеландии, но пейзаж за окном радовал глаз.

Удобно устроившись на заднем сиденье, Айвори отдыхал. Около полудня скрип гравия под колесами автомобиля разбудил его. Машина проехала по широкой, обсаженной аккуратно подстриженными эвкалиптами аллее и остановилась у портика с колоннами, обвитыми штокрозами. Слуга провел Айвори в маленькую гостиную, где его ждал хозяин дома.

— Коньяк, бурбон, джин?

— Стакана воды будет достаточно. Приветствую вас, сэр Эштон.

— Кажется, мы не виделись двадцать лет?

— Двадцать пять, и не говорите, что я не изменился, будем смотреть правде в глаза — мы оба постарели.

— Думаю, вы пришли не для того, чтобы сетовать на старость.

— Представьте себе, именно для этого! Сколько у нас времени?

— Вы мне скажите, раз уж навязались в гости.

— Я не о том. Я спрашивал, сколько нам осталось на этой Земле. В нашем возрасте — лет десять. Или больше?

— Почем «мне знать? Да я об этом и не думаю.

— У вас великолепное поместье, — похвалил Айвори, разглядывая парк за большими окнами. — Говорят, ваша резиденция в Кенте ничуть не хуже.

— Я передам ваши лестные слова моим архитекторам. Вы об этом хотели со мной побеседовать?

— Одна беда со всей этой собственностью — на тот свет ее с собой не заберешь. Копишь богатства, выбиваешься из сил, приносишь жертвы, а в последний день жизни все это становится никому не нужным. Даже если вы навечно припаркуете перед кладбищем ваш красавец «ягуар», так изящно отделанный кожей и деревянными панелями!

— Эти богатства, дорогой мой, перейдут по наследству к следующим поколениям, как мы получили их от наших отцов.

— Недурное наследство в вашем случае, я полагаю.

— Не хочу сказать, что ваше общество мне неприятно, но я очень занят, так что объясните, к чему вы клоните.

— Времена изменились, вот о чем я размышлял вчера за чтением газет. Крупные финансисты попадают за решетку и до конца дней гниют в тесных камерах. Прощайте, особняки и роскошные палаццо — девять метров квадратных, да и то, если это VIP-отсек! А наследнички сорят деньгами, пытаются сменить имя, чтобы смыть семейный позор. Хуже всего то, что никому больше не гарантирована неприкосновенность. Уйти от наказания — бесценная роскошь даже для самых богатых и сильных мира сего. Головы летят, одна за другой, это нынче в моде. Вы лучше меня знаете, что политики больше не генерируют идей, а те, что они выдают, малоприемлемы. Ущербность социальных проектов проще всего замаскировать, подпитывая низменные чувства народных масс, в том числе нетерпимость к «иным». Невероятное богатство одних в ответе за нищету других, сегодня все это знают.

— Надеюсь, вы приехали не для того, чтобы докучать мне революционной прозой и жаждой социальной справедливости?

— Революционной прозой? Боже упаси, я консерватор до мозга костей. Все дело в справедливости.

— Переходите к делу, Айвори, вы начинаете меня утомлять.

— Хочу предложить вам сделку, нечто из области справедливости, как вы говорите. Могу обменять ключ от камеры, куда вы обязательно попадете и где закончите свои дни, если я опубликую в «Дейли ньюс» или в «Обсервер» досье, которое собрал на вас, на свободу молодой археологини. Теперь понимаете, о чем я?

— Что за досье? И по какому праву вы угрожаете мне в моем доме?

— Торговля влиянием, незаконное участие в делах, подкуп депутатов парламента, конфликт интересов в ваших компаниях, злоупотребление бюджетными средствами, уход от налогов… вы тот еще тип, старина, ни перед чем не останавливаетесь, даже перед заказным убийством ученого. Что за яд использовал ваш киллер, чтобы избавиться от Эдриена, и как он его ввел? С выпитым в аэропорту соком? В стаканчике с водой перед взлетом? Или это был контактный яд? Укольчик во время паспортного контроля? Теперь уже все равно, так удовлетворите мое любопытство!

— Вы просто смешны, мой бедный друг.

— Легочная эмболия на борту самолета, совершающего длительный перелет в Китай. Для шпионского романа заголовок длинноват, тем более что идеального убийства не получилось!

— Ваши нелепые и необоснованные обвинения мне глубоко безразличны, уходите, пока я не приказал выкинуть вас вон.

— В наше стремительное время редакторы не успевают проверять подлинность информации, былая щепетильность принесена в жертву большим тиражам. Трудно их за это упрекнуть, Интернет — опасный конкурент. Газета с разоблачительной статьей о лорде Эштоне будет отлично продаваться! И не надейтесь умереть раньше окончания работы комиссии по расследованию вашей деятельности! Реальная власть перешла от парламента и судов к газетам: они затевают процессы, предоставляют доказательства, выслушивают показания жертв; судьям остается лишь вынести приговор. Что до личных связей, ни на кого нельзя положиться. Пи одно правительство не рискнет скомпрометировать себя, особенно ради одного из своих чиновников. Слишком силен страх перед гангреной. Судебная власть отныне независима — слава демократии! Вспомните того американского финансиста, затеявшего крупнейшую аферу века: не прошло и двух, ну, может, трех месяцев, как его осудили и посадили.

— Чего вы от меня хотите, черт бы вас побрал?

— Вы что, не слушали? Я ведь сказал — пустите в ход свои связи и освободите мою молодую подругу. А я, так уж и быть, никому не скажу о том, как вы, старый безумец, злоумышляли против нее и ее друга! Если я сообщу, что вы приказали убить Кейру, а когда не вышло, подстроили все так, чтобы ее бросили в тюрьму, вас вышвырнут из совета и заменят кем-нибудь пореспектабельней.

— Вы чудовищно смешны, и я не понимаю, о чем вы.

— Тогда мне остается лишь откланяться, сэр Эштон. К чему злоупотреблять вашим великодушием? Буду признателен, если ваш шофер довезет меня до станции: не подумайте, что я не люблю ходить пешком, но если на обратном пути со мной вдруг что-нибудь случится, это произведет гнетущее впечатление.

— Моя машина в вашем распоряжении, езжайте куда хотите, только убирайтесь поскорее!

— Очень благородно с вашей стороны. Не хочу оставаться в долгу. Даю вам время подумать до вечера, я остановился в «Дорчестере», звоните, не стесняйтесь. Мой человек произведет рассылку доверенных ему документов только завтра — конечно, если я не отменю свое поручение. Уверяю вас, учитывая содержание документов, моя просьба вполне разумна.

— Вы совершаете грубую ошибку, пытаясь шантажировать меня подобным образом.

— Кто говорит о шантаже? Я не извлекаю никакой личной выгоды из этой маленькой сделки. Сегодня чудесный день, не правда ли? Оставляю вас наслаждаться погодой.

Айвори взял сумку и, не дожидаясь дворецкого, пошел по коридору к выходу. Куривший у розария шофер бросился к машине и открыл дверцу.

— Не торопитесь, друг мой. курите в свое удовольствие, — сказал Айвори, — я никуда не спешу.

Из окна кабинета сэр Эштон наблюдал, как Айвори устраивается на заднем сиденье «ягуара». Когда машина скрылась из виду, он дал волю гневу. Скрытая стеллажом дверь открылась, и в комнату вошел человек.

— Я совершенно потрясен, должен признаться, что не ожидал ничего подобного.

— Этот старый дурак явился в мой дом и угрожал мне! Кем он себя возомнил?

Гость сэра Эштона ничего не ответил.

— В чем дело? Почему вы на меня так смотрите? Только не говорите, что согласны с ним! — вскипел сэр Эштон. — Если эта развалина осмелится в чем бы то ни было обвинить меня публично, свора моих адвокатов сожрет его живьем. Мне не в чем себя упрекнуть, надеюсь, вы в этом не сомневаетесь?

Его собеседник налил себе из хрустального графина стакан портвейна и выпил залпом.

— Вы скажете наконец хоть что-нибудь? — грозным тоном вопросил сэр Эштон.

— Предпочел бы выругаться. Уверен, через несколько дней, максимум недель, вы бы меня простили.

— Уйдите, Вакерс, вы мне надоели — вы, ваша спесь и ваша дерзость.

— Помилуйте, какая дерзость? Я искренне огорчен случившимся, но на вашем месте не стал бы недооценивать Айвори; как вы сами сказали, он слегка безумен, а значит, вдвойне опасен.

И Вакерс вышел, не добавив ни слова.



6377139967964408.html
6377193956871584.html
6377316157205135.html
6377383753584699.html
6377490146939471.html