Джон Фаулз. Коллекционер - страница 6


- Дом этот такой старый, он - как живой, в нем есть душа. И нельзя

делать с ним то, что вы сделали с этой замечательной комнатой, такой

красивой, такой старой-престарой, в ней ведь жили люди, много людей,

поколение за поколением. Разве вы сами этого не чувствуете?

У меня нет опыта, я никогда еще дома не обставлял, говорю.

Она странно так на меня взглянула и прошла мимо, в комнату напротив; я

называл эту комнату столовой, хотя эти люди из фирмы, которые ее обставляли,

назвали ее "комнатой двойного назначения". Полкомнаты было отведено для

работы. Там стояли мои три шкафа, и она их сразу заметила.

- А вы не покажете мне товарок по несчастью? Ничего лучшего я и желать

не мог. Вытащил пару самых интересных ящиков, с представителями одного вида,

на самом деле ничего серьезного, так, просто для показа.

- Вы их купили?

Конечно, нет, говорю. Всех сам поймал или вывел, и сам накалывал,

аранжировка тоже моя. Все мое.

- Очень красиво сделано.

Показал ей ящики и с голубянками, и с перламутровками, и с меловками

{Клегг смешивает специальные и бытовые названия бабочек.}. У меня есть и

ночные var. {Видимо, Клегг не подозревает, что "var.", списанное им с

ярлыков в музее, означает "вариант".}, и дневные, и я ей указал на разницу.

У меня ведь есть очень красивые var., даже лучше, чем в Музее естественной

истории в Лондоне. Я был очень горд - ведь тут я мог ей что-то показать и

объяснить. И еще, она никогда не слыхала про аберрации {Аберрация - здесь:

изменение внешнего вида бабочки, в основном окраски, вызванное неправильным

расположением чешуек на крыльях.}.

- Они кажутся очень красивыми. И печальными.

Это как посмотреть. Все от нас зависит.

- От вас зависит! Это же вы все сами сделали! Сколько бабочек вы убили?

- Стоит напротив, с той стороны ящика, и смотрит на меня во все глаза.

Ну, вы же видите.

- Нет, не вижу. Я думаю обо всех тех бабочках, которые вывелись бы,

если бы эти остались жить. Только представьте себе эту трепетную, живую

красоту, погубленную вами! Ну, кто может это себе представить.

- Вы даже этих никому не показываете, ни с кем не делитесь! Ну кто это

видит? Вы, как скупец деньгами, набили свои ящики красотой и заперли на

замок.

Я ужасно расстроился, ужасно был разочарован. Все, что она говорила,

было так глупо. Какое значение может иметь несколько убитых бабочек для

целого вида?

А она говорит:

- Терпеть не могу ученых. Ненавижу тех, кто коллекционирует,

классифицирует и дает названия, а потом напрочь забывает о том, что собрал и

чему дал имя. С искусством тоже так. Назовут художника импрессионистом или

кубистом или еще как-то, уберут подальше в ящик и перестают замечать в нем

живого человека, художника, личность. Но я вижу, вы их очень красиво

аранжировали.

Это она опять попыталась быть со мной милой и любезной.

Тут я сказал, я еще и фотографирую. У меня были фотографии, сделанные в

лесу за домом, и еще как море перехлестывает через парапет в Сифорде {Сифорд

- город и порт на юге Англии.}, очень неплохие. Я их сам увеличивал. Положил

их на стол, так, чтоб ей было видно.

Она посмотрела и молчит.

Не очень получилось, говорю. Я недавно этим начал заниматься.

- Они мертвые, - говорит. И странно так смотрит, сбоку. - Не только

эти. Вообще все фотографии. Когда рисуешь что-нибудь, оно живет. А когда

фотографируешь, умирает.

Как музыка на пластинке, говорю.

- Да, засыхает и умирает.

Я было собрался спорить, а она говорит:

- Но эти снимки удачны. Насколько могут быть удачны снимки.

Помолчали немного. Я сказал, мне хотелось бы вас сфотографировать.

- Зачем?

Ну, вы, как говорится, фотогеничны.

Она глаза опустила. Потом говорит:

- Хорошо. Если вам так хочется. Завтра.

Это меня ужасно взволновало. Все изменилось. Дела шли на лад. Тут я

решил, что пора ей уже отправляться вниз. Она и не возразила ничего, только

плечами пожала, дала мне заклеить ей рот, и все прошло хорошо, как и раньше.

Ну, когда мы спустились, ей захотелось чаю (она меня упросила купить ей

особый, китайский). Я отклеил пластырь, и она вышла в наружный подвал (со

связанными руками) и посмотрела, где я готовил ей еду и всякое такое. Мы не

разговаривали. Было хорошо. Чайник, закипающий на плите, и она здесь, рядом.

Конечно, я не спускал с нее глаз. Когда чай был готов, я спросил, кто будет

за матушку, я?

- Ужасающее выражение!

Чего в нем такого ужасного?

- Оно - как те ваши дикие утки. Мещанское, устаревшее, мертвое, оно...

Оно затхлое и тупое и ничего не выражает. Неужели вы сами не чувствуете?

Почему просто не спросить, кто будет разливать чай?

Тогда лучше вы будьте за матушку.

И так странно, она улыбнулась, вроде вот-вот рассмеется, но вдруг

отвернулась и ушла к себе в комнату, я за ней, с подносом. Она налила чай в

чашки, но видно было, чем-то я ее рассердил. На меня и не глядит. Я не хотел

вас обидеть, говорю.

- Я о своих подумала. Вряд ли они сейчас могут пить вкусный чай и

улыбаться друг другу.

Всего четыре недели, говорю.

- Не нужно напоминать мне об этом!

Ну, типично по-женски. Непредсказуема. То улыбается, то злобится.

Вдруг говорит:

- Вы отвратительны. И я с вами становлюсь такой же отвратительной.

Это ненадолго.

Тут она такое сказала, я и не слышал никогда, чтобы женщина такое

сказала. Меня прямо передернуло.

Я ей говорю, мол, не люблю таких выражений. Это отвратительно.

Тогда она повторила еще раз, да криком. Иногда просто невозможно было

уследить за сменой ее настроений.

На следующее утро она была в норме, хоть и не подумала извиниться. Ну,

и две вазы, которые у нее в комнате стояли, валялись разбитые на ступеньках,

когда я открыл дверь. Как всегда, когда я вошел с завтраком, она уже встала

и ждала меня.

Ну, перво-наперво ей потребовалось узнать, разрешу я ей увидеть дневной

свет или нет. Я сказал, мол, на улице все равно дождь.

- Почему бы мне не выйти в тот, другой подвал и не походить там. Мне

нужно хоть немного двигаться.

Мы здорово поспорили. Ну, в конце концов договорились, что, если ей так

надо там ходить именно днем, придется рот ей заклеивать. Я не мог рисковать,

вдруг кто-нибудь окажется позади дома... Вряд ли такое могло случиться, и

ворота в сад, и ворота к гаражу всегда были на запоре. Но ночью достаточно

было бы связанных рук. Сказал ей, не могу обещать, что разрешу принимать

ванну чаще чем раз в неделю. И никакого дневного света. Думал, она снова

надуется, но она, видно, поняла, что дуйся не дуйся, ничего не получится;

так что пришлось ей принять мои условия.

Может быть, я был с ней слишком строг. Погрешность была в сторону

строгости. Но приходилось соблюдать осторожность. Например, к концу недели,

в выходные, движение по дороге усиливалось. Было больше машин, особенно в

хорошую погоду, каждые шесть минут проезжала машина. Часто, проезжая мимо

дома, замедляли ход, возвращались, чтоб рассмотреть получше, у некоторых

даже хватало нахальства просунуть фотоаппарат сквозь решетку ворот и

фотографировать. Так что в выходные я вообще ее из комнаты не выпускал.

Как-то раз я только-только выехал из ворот, собирался в Луис, какой-то

человек - тоже в машине - меня остановил. Не я ли - хозяин этого дома? Такой

ужасно культурный, ни слова не разберешь, будто у него слива в глотке

застряла, из тех, у кого мохнатая лапа имеется там, наверху. И пошел

распространяться про этот дом и что он пишет статью в журнал, и чтоб я

разрешил ему тут пофотографировать, и особенно снять тайную молельню.

Нет тут никакой молельни, говорю.

- Но, мой милый, это же фантастика! Молельня упоминается в истории

графства! В десятках книг!

А, вы имеете в виду тот старый подвал, говорю, вроде до меня только

дошло. Он завален. Замурован.


- Но это же исторический памятник, охраняемый государством. Вы не

имеете права.

Я говорю, ну она же никуда не делась, просто ее теперь не видно. Это

сделали еще до меня.

Тогда ему понадобилось осмотреть дом внутри. Я сказал, что очень спешу.

Он еще раз приедет, пусть я назначу день. Ну, я не согласился. Сказал, не

могу, очень много просьб поступает. А он все пристает, все вынюхивает, даже

пригрозил, что получит от Общества охраны исторических памятников (есть и

такое общество?) ордер на осмотр, они, мол, его поддержат, да так

распалился, грозный такой и в то же время хитрый, скользкий какой-то. Ну, в

конце концов он уехал. Это все, конечно, был чистый блеф, но приходится и

такое принимать в расчет.

В тот вечер я сделал несколько снимков. Совсем обычных, как она сидит и

читает. Очень хорошо получилось.

Примерно тогда же она нарисовала мой портрет, в порядке обмена

любезностями. Пришлось сидеть в кресле и смотреть в угол. Полчаса просидел,

а она рисунок порвала, я и остановить ее не успел. (Она часто рисунки рвала,

думаю, сказывалась ее художественная натура.)

А мне бы понравилось, говорю. Ну, она даже не ответила, только сказала:

- Не двигайтесь.

Время от времени говорила что-нибудь. Большей частью замечания личного

характера.

- Вас очень трудно передать. Вы безлики. Все черты неопределенные. Я не

имею в виду вас лично, я говорю о вас лишь как об изображаемом предмете.


Потом говорит:

- Вы не некрасивы, но у вас мимика неприятная и некоторые черты... Хуже

всего нижняя губа. Она вас выдает.

Я потом наверху долго на себя в зеркало смотрел, но так и не понял, что

она хотела сказать.

Иногда вдруг задаст вопрос - как гром с ясного неба:

- А вы верите в Бога?

Не очень.

- Да или нет?

Не думаю об этом. Не вижу, какое это может иметь значение.

- Это вы заперты в подвале, - говорит. А вы верите? - спрашиваю.

- Конечно. Я же - существо одушевленное. Я хотел продолжить разговор,

только она сказала, хватит болтать.

Жаловалась на свет:

- Все из-за искусственного освещения. Не могу рисовать при нем. Оно

лжет.

Я знал, к чему она подбирается, и рта не раскрыл. Потом опять, может, и

не в тот раз, когда она меня в первый раз рисовала, не помню точно, в какой

день, вдруг заявляет:

- Повезло вам, что вы своих родителей не знали. Мои не разошлись только

из-за сестры и меня.

Откуда вы знаете?

- Мама мне говорила. И отец тоже. Мать ведь у меня дрянь. Сварливая,

претенциозная мещанка. И пьет к тому же.

Слышал, говорю.


- Никого нельзя было в дом пригласить.

Мало приятного, говорю.

Она быстро на меня взглянула, но я сказал это вовсе не саркастически.

Рассказал ей, что мой отец пил, и про мать тоже.

- Мой отец - человек слабый, безвольный, хоть я его очень люблю.

Знаете, что он мне как-то сказал? Сказал, не могу понять, как у таких плохих

родителей могли вырасти такие чудесные дочки. На самом деле он, конечно,

имел в виду сестру, а не меня. Она по-настоящему умная и способная.

Это вы по-настоящему умная и способная. Ведь это вы получили повышенную

стипендию.

- Я - просто хороший рисовальщик, - говорит. - Я могла бы стать

способным художником, но великий художник из меня никогда не выйдет. Во

всяком случае, я так считаю.

Кто может сказать наверняка?

- Я недостаточно эгоцентрична. Я - женщина, мне нужна опора.

Не знаю, с чего вдруг, резко изменила тему разговора. Спрашивает:

- Может, вы - гомик?

Конечно, нет, говорю и, конечно, краснею.

- Ничего позорного в этом нет. Даже среди очень хороших людей есть

гомосексуалисты. - Потом говорит: - Вы хотите, чтобы я была вам опорой. Я

чувствую. Думаю, это связано с вашей матерью. Наверное, во мне вы ищете свою

мать.

Не верю в эту чепуху, отвечаю.

- Мы не сможем быть вместе. Ничего не получится. Нам обоим нужна опора.

Вы могли бы опереться на меня... В смысле финансов.

- А вы на меня - во всем остальном? Не дай Бог! - Потом: - Ну вот, -

говорит и протягивает рисунок. Здорово получилось, я здорово удивился, до

того похоже. На портрете я выглядел вроде как-то достойнее, красивее, чем в

жизни.

Не сочли бы вы возможным продать это? - спрашиваю.

- Не думала, но, пожалуй, соглашусь. Двести гиней {200 гиней в старой

системе английского денежного исчисления - 210 фунтов.}

Хорошо.

Опять быстро на меня взглянула.

- И вы бы заплатили за это двести гиней?

Да. Ведь это вы нарисовали.

- Отдайте.

Я отдал ей портрет и опомниться не успел, смотрю, она пытается его

разорвать.

Пожалуйста, не надо, говорю.

Она остановилась, но портрет уже был надорван.

- Это же плохо, очень плохо, ужасно! - И вдруг бросила рисунок мне: -

Держите! Положите в ящик, вместе с бабочками!

Когда я в следующий раз поехал в Луис, купил ей еще пластинок, все, что

мог найти с музыкой Моцарта, вроде он ей очень нравился.


В другой раз она нарисовала вазу с фруктами. Раз десять нарисовала.

Потом все это развесила на ширме и попросила, чтоб я выбрал самый лучший

рисунок. Я сказал, мол, все они красивые, но она настаивала, и я выбрал

один, наудачу.

- Этот самый плохой, - говорит. - Это ученическая работа, и ученик

начинающий, хотя и не без способностей. Но один из этюдов получился. Я знаю,

хорошо получился. В тыщу раз лучше, чем все остальные. Если с трех попыток

угадаете, получите его в подарок, когда я отсюда выйду. Если выйду. Если не

угадаете, придется вам заплатить десять гиней.

Ну, я вроде не заметил издевки и сделал три попытки, но все три мимо.

Тот, который она сочла таким хорошим, мне показался и наполовину

незаконченным, нельзя было разобрать, что там за фрукты, и ваза кривая.

- Здесь я только пыталась сказать что-то об этих фруктах. Еще не

говорю, но будто уже подошла к сути, остановилась на самом пороге. Еще

ничего не сказано, но ощущение такое, что вот-вот скажется, правда? Вы

видите?

Пожалуй, нет, говорю.

Она подошла к полке, сняла альбом Сезанна.

- Вот, - говорит и показывает на одну картинку, цветную, на ней - блюдо

с яблоками. - Вот, смотрите, он здесь не только говорит все, что можно

сказать об этих яблоках, но обо всех яблоках вообще, и о форме вообще, и о

цвете.

Поверю вам на слово, говорю. А ваши картины все хорошие.

Она только молча взглянула на меня. Потом говорит:

- Фердинанд... Вас надо было назвать Калибаном {Калибан - персонаж

пьесы Шекспира "Буря", уродливый злой дикарь. Доброе, светлое начало в пьесе

воплощено в волшебнике Просперо, его прекрасной дочери Миранде и благородном

принце Фердинанде.}.


Дня через три после того, как она в первый раз принимала у меня ванну,

она стала вдруг очень неспокойной. То ходит взад и вперед в наружном

подвале, то сядет на кровать, то опять встанет. Я рассматривал картины,

которые она в тот день нарисовала. Все копии с картинок в художественных

альбомах, которые я ей купил, очень здорово и очень похоже.

Вдруг она мне говорит:

- А можно, мы пойдем погуляем? Под честное слово?

Ведь сыро, говорю, и холодно.

Шла вторая неделя октября.

- Я схожу с ума здесь взаперти. Нельзя нам просто походить по саду?

Подошла ко мне, близко-близко, а ведь всегда старалась держаться на

расстоянии, и руки сложенные протянула, чтобы связал. Волосы она теперь не

закалывала, не заплетала, только перетягивала темно-синей ленточкой; когда

она список составила, что ей купить, эта ленточка в том списке была. Волосы

у нее были замечательно красивые. Ни у кого больше таких не видал. Мне часто

хотелось их потрогать. Просто погладить. Пощупать. Ну, такая возможность

была, когда рот ей пластырем заклеивал.

Ну, мы вышли в сад. Странная ночь была, луна пряталась за тучей, тучу

несло ветром, а внизу было совсем тихо, никакого ветра. Когда мы вышли, она

остановилась и несколько минут просто дышала, глубоко так вдыхала воздух.

Потом я взял ее под руку, очень почтительно, и повел ее по дорожке, между

забором и газоном. Прошли мимо зеленой изгороди, вышли к огороду и вверх, к

фруктовым деревьям. Я уже говорил, что никогда не чувствовал отвратительного

желания воспользоваться ситуацией, всегда относился к ней с должным

уважением (пока она не сделала того, что сделала), но, может быть, темнота и

то, что мы шли рядом, так близко, и я чувствовал ее руку сквозь рукав, мне

правда захотелось ее обнять и поцеловать, кстати сказать, я весь дрожал.

Надо было что-то сказать, пока я совсем не потерял голову.

Вы бы, конечно, не поверили, если бы я сказал вам, что счастлив, верно?

- говорю.

Ну, она, конечно, не могла мне ответить.

Потому что вы думаете, я не умею по-настоящему чувствовать. Вы ведь не

знаете, как я чувствую глубоко. Я только выразить не умею так хорошо, как

вы... Когда не можешь выразить свои чувства, это еще не значит, что они не

глубокие.

И все это время мы шли по саду между темными деревьями.

Все, о чем я прошу, говорю, это чтоб вы поняли, как я вас люблю, как вы

мне нужны, как это глубоко. Даже приходится делать над собой усилие. Иногда.

Я не хотел хвалить себя. Просто хотел, чтобы она хоть на минуту

задумалась о том, что с ней сделал бы любой другой на моем месте, если б она

оказалась в его власти.


Снова вышли к газону, с другой стороны, подошли к дому. Слышно было,

как по дороге идет автомобиль, ближе, ближе, вот проехал мимо, удаляется. Я

крепко держал ее под руку. Подошли к двери в подвал. Говорю, может, хотите

еще раз пройтись по саду.

К моему удивлению, она помотала головой.

Ну, естественно, отвел ее вниз. Когда снял пластырь и развязал руки,

она сказала:

- Мне хотелось бы выпить чаю. Пожалуйста, пойдите приготовьте. Дверь

заприте. Я побуду здесь.

Я приготовил чай. Как только принес и разлил по чашкам, она говорит:

- Хочу вам что-то сказать. Все равно, когда-то нужно это сказать.

Я сижу и слушаю.

- Вы хотели меня поцеловать, там, в саду, правда? Прошу прощения,

говорю. Чувствую, что краснею, как всегда.

- Прежде всего хочу сказать вам спасибо за то, что вы этого не сделали,

потому что я не хочу, чтобы вы меня целовали. Я прекрасно понимаю, что я в

вашей власти. Я понимаю, что мне очень повезло, потому что в этом отношении

вы ведете себя как порядочный человек.

Это больше не повторится, говорю.

- Вот об этом я и хочу сказать. Если это снова случится. И еще

что-нибудь, похуже. И вы не сможете совладать с собой. Я хочу, чтобы вы дали

мне слово.

Это больше не повторится, говорю.

- Дайте мне слово, что вы не сделаете этого исподтишка. Я хочу сказать,

не нужно делать так, чтобы я лишилась сознания, не нужно давать мне наркоз

или еще что-нибудь в этом роде. Я не стану сопротивляться. Я позволю вам

сделать то, что вы хотите.

Это больше не повторится, говорю. Я забылся. Не могу этого объяснить.

- Я только хочу сказать, если вы это все-таки сделаете, я никогда,

никогда не смогу относиться к вам с уважением. И никогда, никогда не буду

разговаривать с вами. Вы понимаете?

Ничего другого я и не мог бы ожидать, говорю. К этому моменту я уже был

как свекла красный.

Протянула мне руку, я ее пожал. Не помню, как вышел из комнаты. В тот

вечер я из-за нее был весь как на иголках.


Ну, в общем, один день был похож на другой: я спускался в подвал после

восьми, готовил ей завтрак, выносил ведро, иногда мы о чем-нибудь

6362573210610990.html
6362667574261162.html
6362774276386757.html
6362851821792495.html
6362992814772919.html