Ультиматум Рудольфа Гесса 62 XIV. Зарождение войны с Россией 68 >XV. Поражение немцев под Москвой 78 XVI. Что Гитлер хотел сделать из России 81 XVII. Сообщение генерала Иодля 87 XVIII. Как Гитлер принял решение - страница 2

^ I. Что нюренбергские документы сообщают нам о Гитлере
До 1945 года мир мало и плохо знал Гитлера. К рассказам эмигрантов, вроде Германа Раушнига, надо было относиться осторожно. Германским издателям было запрещено опубликовывать биографию фюрера. Редкие иностранные журналисты, которым удавалось к нему приблизиться, все были, — сознательно или нет, — орудиями политической игры и не могли разглядеть подлинной личности Гитлера. Родственники, друзья — обязаны были молчать. Единственным источником являлась книга «Моя борьба», где Гитлер говорит сам о себе.

В противоположность Муссолини, который охотно давал знать о себе все подробно, Гитлер не раскрывал себя, он окружил себя тайной. Рассказывали о его несчастной юности, о четырех годах, проведенных на войне в качестве простого солдата, о его вегетарианстве, об отвращении к табаку, о его бессонице, о вспышках гнева, о действии его взгляда — и это все, что о нем было известно.

И тем не менее знакомство с Гитлером совершенно необходимо для понимания мировых событий на протяжении 15 лет. Он в центре драмы. Почти все находит свое объяснение в его личности. Нюрнберг срывает с него покрывало.

Наиболее полным свидетельством о нем являются показания Кайтеля, начальника его личного штаба. Они жили вместе все годы войны. Кайтель знал Гитлера, как лакей знает своего господина. Он видел его за работой, за едой, в постели, в минуты гнева и неистовства. Он не все рассказал, так как его не обо всем спрашивали, — и это очень жаль. Но в следственных материалах имеется опросник, заполненный Кайтелем, посвященный исключительно Гитлеру. Сущность его приведена в нижеследующих отрывках.

Простота Гитлера, говорит Кайтель, была подлинной. Его вегетарианство, воздержание от алкоголя, скромность в одежде — не были аффектацией. Он не был аскет, но он был человек с умеренными потребностями.

Он сохранил за собой то помещение, которое он снимал в Мюнхене в ту пору, когда он начинал свою карьеру, как агитатор. Квартирка из трех маленьких, низких комнат в третьем этаже, на углу Принцрегентенштрассе. Она служила впоследствии Гитлеру, как приватное его помещение. Он приходил туда время от времени со старыми друзьями, провести вечер и поболтать. Один полицейский дежурил в это время на лестнице, а второй гулял перед домом. Другой охраны не было.

Дом был скромный, населенный трудовым людом. Жильцы жили тут по много лет, а за это время их сосед по квартире «герр Гитлер» стал владыкой Германии и бичом всего мира.

Однажды Мартин Борман купил этот дом и поднес его в подарок Гитлеру. Фюрер радовался как ребенок.

О своей берлинской резиденции Гитлер говорил:

«В старом здании Государственной Канцелярии у меня есть спальня, столовая, рабочий кабинет и музыкальный салон для моих приемов. Я знаю, что это скромно, но мне там хорошо и никто не заставит меня оттуда выехать».

Тем не менее он приказал строить Новую Канцелярию. В течении десяти месяцев на Вильгельмштрассе вырос мраморный дворец, которому суждено было через шесть лет рассыпаться в прах. Торжественное открытие дворца было приурочено к новогоднему дипломатическому приему. Накануне 1 января 1939 года Гитлер осмотрел последний раз великолепные помещения, остановился перед грандиозной перспективой зал и лестниц, скрестил руки и улыбнулся:

«Сегодня, — сказал он, — мне, по крайней мере, не придется краснеть перед Франсуа Понсе, когда он будет оглядывать все своим пренебрежительным взглядом. Теперь я действительно хорошо устроен и я покажу этим господам, что я тоже умею быть представительным, когда это нужно».

Изумительный комплекс менее-ценности! Насмешливая улыбка французского посла смущала того, перед кем трепетал целый свет.

Гитлер любил женское общество. Женщины умеют слушать. Они умеют восхищаться. Они составляли часть той аудитории, перед которой он, страдая бессонницей, по ночам развивал свои сумасбродные идеи и свои фантастические проекты.

В Бергхофе, — рассказывает Кайтель, — всегда жило четыре, пять женщин. Фрау Шпеер приезжала очень часто, также как и фрау фон Белов, жена одного из адъютантов Гитлера. Другие приезжали нерегулярно. Гитлер приглашал их в Берхтесгаден, когда он предполагал провести там некоторое время, чтобы дать им возможность увидеться со своими мужьями.

Кайтель знал также и Еву Браун. Здесь не было никакой тайны. Ева Браун работала как фотограф-репортер у Гофмана и была личным фотографом фюрера. Гитлер знал ее уже давно, еще с первых лет борьбы за власть, и возможно, что в те годы она была его подругой. Но все, что касается любовных дел Гитлера, покрыто строгой тайной.

Кайтель так описывает Еву Браун:

«Несколько ниже среднего роста. Очень стройная и элегантная светлая шатенка. У нее были очень красивые ноги и это бросалось в глаза. Очень мила и красива. Она была, если не застенчива, то во всяком случае, очень сдержанна. Всегда держалась в тени и в Бергхофе бывала не часто».

Кайтель опровергает слухи, будто у Евы Браун было двое детей от Гитлера. Он опровергает и еще одну легенду: будто существовала таинственная комната, всегда запертая, где Гитлер хранил сувениры своей большой любви, пресеченной смертью. Такой комнаты не было.

Гитлер не был ни ненормальным, ни импотентом; но его сексуальные импульсы были отодвинуты на задний план, заслонены стремлением к власти и проявлялись слабо и порывами.

Атмосфера, в которой протекала его жизнь, была тосклива. На него находили иногда порывы радости, но они всегда были вызваны политическим успехом или победой на фронте. И они носили такой же неистовый характер, как и его приступы ярости. Он топал ногами и весь налился кровью, когда узнал, что его танки захватили Аббевиль; и чуть не упал в обморок от радости при известии о капитуляции Франции. Он никогда не знал ни в чем удержу. Он не был большим работником, но он не знал и развлечений. Он не играл в карты, не охотился, не ловил рыбу, не управлял автомобилем, не плавал, ничего не коллекционировал и, так как он к тому же почти не спал и мало ел, жизнь его сводилась к двум занятиям: он говорил или размышлял.

Здесь мы касаемся самой феноменальной стороны Гитлера, его подлинной тайны: его абсолютной сосредоточенности и устремленности к одной цели. Это был неиссякаемый духовный поток, который ничем нельзя было остановить или задержать. Он жил всецело и исключительно одной мыслью, одной заботой, одной мечтой — своей миссией. Он был той же породы, что маньяки с их навязчивой идеей или тюремные узники, одержимые мечтой о побеге.

Эта темная, пожирающая страсть поглощала его целиком и лишала его всякого контакта с людьми; она его герметически изолировала. Он мог быть любезным и даже улыбаться, но между ним и теми, кто к нему подходил по двадцать раз в день, перегородки службы и иерархии никогда не исчезали. Маршал Ланн до самой смерти говорил «ты» Наполеону, но никто и никогда не говорил «ты» фюреру.

«Он знал обо мне, — сказал в Нюрнберге Иодль, — что меня зовут Иодль, что я генерал и может быть угадывал по моему имени, что я баварец... И это все».

Ничто не умеряло суровости в окружающей его обстановке, и те, кто ему служили, должны были заранее проститься с личной жизнью.

«Ставка фюрера, — говорит Иодль, — представляла собою нечто среднее между монастырем и концлагерем. Мы не были оцеплены колючей проволокой, но для входа и выхода нужен был специальный пропуск, которым из моих офицеров обладал лишь один мой адъютант генерал Варлимонт. Никакой шум света не достигал до нас».

Вокруг Гитлера не смеялись, не шутили, не курили, не пели. Вся жизнь сведена была к службе и скуке.

«Я делал все возможное, чтобы уйти, — говорит Кайтель. — Двадцать раз просил я маршала Геринга дать мне назначение на фронт. Я — фельдмаршал, — удовлетворился бы дивизией».

Иодль говорит то же самое:

«Я пустил в ход все средства, чтобы быть посланным в Финляндию, к горным войскам. Но фюрер не любил новых лиц вокруг себя».

Это правда. За все годы войны у него одни и те же адъютанты: Шмундт, Гольцбах, Белов. Не то, чтобы Гитлер их любил — он не любил никого; но он был человек привычки, и те, кто удостоился чести быть около него, должны были нести свой крест до конца.

Гитлер не был усидчивым работником. Он не просиживал долгие часы за своим письменным столом, как Муссолини. Он высмеивал своего предшественника канцлера Брюнинга за то, что тот сам составлял законопроекты, представляемые в Райхстаг. Он ненавидел длинные доклады. Беспокойность его ума не допускала серьезного чтения (за одним исключением, о чем будет речь впереди), но он особенно любил детективные романы, которые он поглощал с молниеносной быстротой.

Единственная вещь, которую он лично подготовлял с большой тщательностью, были его речи. «Он их сперва диктовал, — говорит Кайтель, — потом перечитывал, изменял и переделывал по два, три раза.

Ударные места речей, потрясавшие весь мир и производившие впечатление вдохновенной импровизации, заучивались им наизусть».

«Было необыкновенно трудно, — говорит далее Кайтель, — делать ему самый обыкновенный доклад. Он вас прерывал на первой же фразе и начинал говорить сам вместо вас. Сотни идей рождались непрерывно в его мозгу. Нет в мире человека, который имел бы столько идей, сколько Гитлер»

Он приписывал себе исключительную силу интуиции и синтеза. Он верил в свою способность схватывать налету смысл событий и явлений. В то время, как другие должны были идти путем кропотливого анализа, его интуиция сразу освещала ему все дело. Он был убежден также, что он умеет сразу безошибочно разгадывать и оценивать людей.

«Мне достаточно, — говорил он, — часу разговора с любым человеком, чтобы его доподлинно изучить и знать точно, чего надо в нем опасаться и чего можно ожидать от него».

Кайтель неоднократно предостерегал его от опрометчивых суждений, которые он составлял о генералах. Гитлер даже не слушал его.

Он обладал недюжинными познаниями, которые позволяли ему сходить за гения в глазах тех, кто его видел случайно. Он питал пристрастие к проблемам наследственности и способен был часами говорить о сифилисе или о подборе рас. Он никогда не сидел за рулем автомобиля, но точно знал все типы машин; он сравнивал их качества, чертил схемы моторов, намечал усовершенствования. Благодаря богатству воображения, он был сродни изобретателям.

И в то же время он глубоко презирал профессию техников.

«Техники, — говорил он, — это люди, которые знают лишь одно слово: нет. Что бы вы от них ни захотели, они всегда начнут вам объяснять, почему это невозможно. Никогда творческая искра не сверкает в голове техника. Я предпочитаю аматеров и дилетантов: у них одних есть идеи».

На этом систематическом презрении к препятствиям Гитлер построил всю свою систему командования.

«Я знаю, — говорил он, — что я требую невозможного. Это единственный способ получить возможное, и то далеко не всегда. Если бы я требовал только возможного, я не получал бы почти ничего».

Кайтель приводит примеры;

«Фюрер спросил меня однажды: Сколько мы выпускаем ежемесячно легких полевых гаубиц? — Около 100. — Я приказываю производить 900. Сколько производим мы зенитных снарядов? — Около 200.000. — Я хочу 2.000.000. — Но каждый снаряд снабжен сложным детонатором, а у нас всего несколько заводов, изготовляющих эти детонаторы. — Я поговорю со Шпеером. Он нам построит новые заводы и через шесть месяцев я буду иметь два миллиона снарядов».

«В другой раз, в конце 1944 года он спросил Шпеера: сколько пулеметов выпускаем мы ежемесячно? — 3.500. — Вы мне сделаете рождественский подарок, с Нового Года я хочу иметь 7.000 ...Нет, нет, мой милый Шпеер, не говорите мне, что это невозможно. Мне не надо вашего ответа, мне нужны пулеметы. Ведь вы не откажете в рождественском подарке вашему фюреру?»

Когда финансисты говорили Гитлеру: «Нет денег», — он отвечал: «Вы здесь на то, чтобы их найти». Когда промышленники ему говорили: «Не хватает времени», он отвечал: «А вы поторопитесь, и тогда хватит». Когда генералы докладывали: «Не хватает людей», он готов был ответить: «Так сделайте их».

«После высадки в Нормандии, — рассказывает далее Кайтель, — фюрер сказал мне: — Так как у нас появился новый фронт, то нам нужно еще несколько дивизий. Сколько вы можете сформировать из запасных частей? — Я думаю, десять. — Он вспылил: Чепуха. Мне нужно сорок. — Мы спорили до изнеможения и сошлись на компромиссе — двадцать пять дивизий. Но он на этом не успокоился. Он обратился к Иодлю, начальнику Главного Штаба Армии, к командующему резервными частями, к командующему Ландштурмом. Он произнес перед ними своего рода пропагандную речь и дал им восемь дней для разработки конкретных мер. В конце концов мы сформировали двадцать пять пехотных дивизий и пять танковых, итого тридцать дивизий. После этого Гитлер сказал мне: — Видите, как я был прав. Если бы я вас послушался, я имел бы всего десять дивизий. Надо всегда требовать невозможного. — Но в действительности мы могли его успокоить лишь тем способом, что сняли несколько полков с фронта, переформировали их и окрестили дивизиями».

Эта неумолимая требовательность, это отрицание невозможного, подкрепленные бешеным гневом и страшными угрозами, без сомнения позволили Гитлеру выжать из Германии гигантские усилия, подлинные подвиги, как в боях, так и в индустрии. Но с другой стороны это вело к самообману и иллюзиям. «Мои генералы, — говорил Гитлер с удовлетворениям, — никогда не заявляют мне, что им не хватает орудий, снарядов или танков». Да, они остерегались этого. Но зато они подавали часто фальшивые рапорты, и не раз вместо реальной силы, на которую Гитлер рассчитывал на основании рапортов, он находил лишь фикции.

«И между тем, — говорит Кайтель, — Гитлер был крайне недоверчив».

«Я знаю, — говорил он, — что рапорты, которые мне подаются, всегда приноровлены к моим идеям. Поэтому я должен дважды проверить, раньше чем поверить».

Недоверчивость была врожденным качеством Гитлера, существенной чертой этого дикого, сумрачного характера. И она все усиливалась в течении всей его жизни, начиная с его бедной, безрадостной юности, затем в течении его тяжелой борьбы за власть. Несколько раз он чуть не был сметен водоворотом политических сил. Он долго вел беспокойную, неуверенную жизнь, среди сомнительных людей, как Рем и Грегор Штрассер. Достигнув вершины могущества, по-видимому несокрушимого, он и там сохранил хмурый и беспокойный вид, свойственный тиранам. Полное сосредоточение командования в его руках было не только следствием его абсолютной авторитарности, но в то же время и мерой предосторожности.

Нюрнбергский процесс полностью и окончательно осветил сущность и природу национал-социалистического режима. Режим — это был Гитлер и все сводилось к нему одному.

У него не было советников. У него не было друзей. У него не было даже доверенных людей. За ним не стоял «некто в сером», кто был бы тайной пружиной всех событий; никакого Ришелье или Сюлли, не было даже Талейрана или Фушэ. Гитлер был в трагическом одиночестве. «Третий Райх» состоял из сверхъестественного гения и коленопреклоненных подданных.

В Нюрнберге Геринг делал отчаянные усилия, чтобы сохранить за собою свое значение. Даже на скамье подсудимых, с ощущением веревки на шее, он продолжал вызывающе отстаивать свое второе место в «Третьем Райхе». Но его собственные показания опровергают его претензии. Он был, как и все, далек Гитлеру. Он не принимал абсолютно никакого участия в его решениях.

«В марта 1939 года, — заявляет Геринг, — я проводил свой отпуск на Ривьере, когда я получил письмо от Гитлера, с извещением, что Чехословакия становится невыносимой угрозой и что он решил ее ликвидировать. Я тотчас вернулся в Берлин. Гитлер показал мне документ из разведывательного отделения и сказал мне, что Чехословакия готова стать плацдармом Европы для нападения на Германию.

Я рекомендовал ему терпения и подчеркнул, что нарушение Мюнхенского соглашения явилось бы сильным ударом по престижу Чемберлена и привело бы, вероятнее всего, к власти Черчилля. Гитлер меня не слушал.

Я прибыл в Берлин всего за несколько часов до приезда президента Гахи. Я был возмущен, так как вся атмосфера была мне поперек горла Я показал это Гитлеру, отказавшись сопровождать его в Прагу».

На Гитлера это возмущение его первого заместителя не произвело ровно никакого впечатления. В дальнейшем он по-прежнему не интересовался его мнением. Когда он принял решение воевать с СССР, — наиболее судьбоносное решение всей германской истории, — он только протелефонировал Герингу: «Я решил объявить войну России».

Геббельс был марионеткой, послушной каждому слову Гитлера. Гесс — лишь старшим его адъютантом. Борман был просто грубое животное. Гиммлера никогда не спрашивали о его мнении. Наконец и Риббентроп имел тоже лишь минимальное значение. Никаких таинственных личностей, которые шептали бы свои советы фюреру на ухо — не было и в помине. Главный Штаб был совершенно беспомощен, как видно из показания Геринга.

«Никогда, — говорит Геринг, — ни одного генерала не спросили, одобряет ли он ту или иную политику. Когда Гитлер излагал свои военные планы, ему и в голову не приходило задавать такой вопрос. Невозможно себе даже представить, чтобы какой-нибудь генерал поднялся и сказал:

«Мой фюрер, я считаю, что вы ошибаетесь; я не согласен с пактом, который вы заключили и с теми мерами, которые вы хотите принять». Такой генерал был бы немедленно расстрелян, а все остальные сочли бы его за сумасшедшего».

Ни один из политических шагов Третьего Райха не подвергался предварительному обсуждению. Государственный Совет, которого номинальным президентом был Шахт, не собрался ни разу. Совещания собирались только по вопросам выполнения уже принятых решений, но не для обсуждения и решения проблем. Самые же решения принимались следующим образом: Гитлер призывал трех, четырех приближенных, ближе всего стоявших к данному вопросу, излагал им свой проект и говорил: «Вот чего я хочу. Что вы предлагаете?» В начале своей карьеры он еще выслушивал возражения. В конце ее он не слушал уже ничего.

Он не терпел, чтобы кто либо имел общее суждение о его политике и его замыслах. Он говорил:

«Каждый должен знать только то, что его непосредственно касается и только в нужный момент, т.е., вообще говоря, как можно позже».

Поэтому его дипломаты не имели понятия о его военных планах, а его генералы — о политических замыслах. Те, что ковали оружие, не знали, для чего это оружие предназначается.

Кайтель свидетельствует, что ОКВ, т.е. Верховное командование вооруженными силами, не смело давать министерству иностранных дел хотя бы малейшие сведения о военных операциях. А Риббентроп заявляет, что министерству иностранных дел было запрещено давать Верховному Командованию хотя бы малейшие сведения о ходе дипломатических дел. Шпеер, министр вооружения член кабинета министров, утверждает, что он узнал о вступлении германских войск в Польшу только по радио. Это кажется безумием, но это факт.

Но эти слепые сподвижники фюрера мирились со своей слепотой. Почти до самого Нюрнберга они оправдывали эту систему управления, которая сводила их деятельность к роли зубчатых колее машины и все же, в конце концов, привела их на скамью подсудимых и на виселицу.

«Демократия, — сказал Геринг, — привела Германию к катастрофе. Только принцип вождя мог ее спасти».

Справедливость требует отметить, что среди массы людей, увлеченных этой чудовищной системой, нашлись все же немногие, которые уже очень скоро были охвачены серьезным беспокойством. Мы дальше встретимся с такими примерами. Тем не менее, даже те, кто не были «наци», даже те, кто отворачивались от их идеологии, все же повиновались и служили режиму.

Привычка к повиновению, всегда особенно сильная на вершинах иерархии и сознание, что судьба Германии волей-неволей связана с национал-социализмом, — объясняют многое, но далеко не все. История несомненно должна будет исследовать то необычайное влияние, которое Гитлер оказывал на ум и волю всех своих соратников. Материалы Нюрнберга, показания обвиняемых и свидетелей и рассказы людей, знавших фюрера, помогут раскрыть ту атмосферу почти колдовского наваждения, в которой развертывалась трагедия Германии.

Наибольшее впечатление производит свидетельство человека, ныне уже умершего, который по своему рождению и по своему прошлому был далек от национал-социализма, человека, который пытался сдержать Гитлера, но которого Гитлер обманул, сломил и выбросил, — маршала фон Бломберга.

«Было невозможно, — рассказывал Бломберг, — противоречить Гитлеру; и не только потому, что он говорил всегда с огромной убедительностью и страстностью, но также и потому, что от него исходило какое-то излучение, что-то магнетическое, что заставляло людей следовать за ним и принимать его идеи. Он овладевал вами и увлекал вас помимо вашей воли. Он обладал огромным личным магнетизмом, колоссальной властью внушения».

Кайтель, который был не очень интеллигентен и не шел дальше простых сравнений, сказал: «Гитлер был страшный мотор».

Да, настолько страшный, что он швырнул Германию в пропасть.

* * *

«Одной из самых замечательных черт Гитлера, — говорит Кайтель, — была его необыкновенная привязанность к «старой гвардии» партии».

«Старая гвардия» — это первые члены партии, собиравшиеся в пивных Мюнхена, участники «путча» в Фельдгеррнхалле. Все они были авантюристы, люди без профессии, бездельники, готовые на все, из которых политика сделала убийц. Они все стали впоследствии райхслайтерами и гаулайтерами, т.е. правителями и губернаторами, новой аристократией Германии. Некоторые из них очутились на скамье подсудимых в Нюрнберге: матрос Заукель, учитель Штрайхер, полицейский Кальтенбруннер. Большая часть их принадлежала к низшим классам общества и почти все были родом не из Пруссии, — которая дала очень мало партийцев, — но из южных и западных областей Германии.

6348361723267304.html
6348422958783624.html
6348658133826378.html
6348733938288644.html
6348796392594026.html