Литература Берг 2000 - Инновации в исследованиях русской литературьi традиционные представления о море в сознании...


Литература

Берг 2000: Берг Михаил. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М., 2000.

Гройс 1993: Гройс Борис. Утопия и обмен. М., 1993.

Зиновьев 2000: Зиновьев А.А. На пути к сверхобществу. М., ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2000. В : http://www.situation.ru/app/rs/lib/zin_svo/zin3.html#32

Зорин 1998: Зорин А.  Идеология и семиотика в интерпретации Клиффорда Гирца // Новое литературное обозрение, 1998,  № 1 (№ 29), с.39-54.

История 1980: История русской советской литературы (40-ые – 70-ые гг.). / А.И.Метченко, А.А.Абрамов и др. – М., 1980.

История 1983: История русской советской литературы 1917-1940гг./под ред. А.И.Метченко, В.В.Гуры, Л.И.Тимофеева и др.-М., 1983.

Марксистско-ленинска философия 1973: Марксистско-ленинска философия (под ред. на Г.Гиргинов и Т.Вълев). С., 1973.

Парамонов 1997: Парамонов Б. Конец стиля. М.; СПб., 1997.

Сосланд 2006: Сосланд А.И. Об идеологической сущности психотерапевтического сообщества. 30.05.2006: http://flogiston.ru/articles/therapy/ideoballia

Сосланд 2000: Сосланд А.И. Удовольствие от Апокалипсиса // Логос, 2000, № 3-4, с.108-115.

Сосланд 1997:  Сосланд А.И. Харизматическая личность в психотерапии // Московский психотерапевтический журнал, 1997, № 3, с.152-191.

Эпштейн 1996: Эпштейн М. Истоки и смысл русского постмодернизма. // Звезда. 1996. №8.

Clark 1981: Clark Katherine. The Soviet Novel: History and Ritual. The University of Chicago Press, 1981.


^ ЭПИСТОЛЯРНАЯ КУЛЬТУРА ДРЕВНЕРУССКОЙ ПУБЛИЦИСТИКИ

Лила Мончева

ШУ “Епископ Константин Преславски”

l.moncheva @ mail. bg


Lila Moncheva

open letter, epistolary publicism, anti-latin epistle, anti-heretic letters, epistolary polemics, old ritual publicism.


The text contains some directions for a possible study of the epistolary heritage connected with the development of the socials ideas of the medieval Russia. The role of olde Russian letter has been pointed out not only in the publicistic discourse but in broader bounds as well as an object and function of the written culture of the epoc.


Каждой попытке поставить изучение эпистолографии в определенный ракурс грозит неполнотой и известной условностью. Это всегда происходит из-за характера эпистолярного жанра и его социо-культурных функций, обслуживающих одинаково и културу, и быт. Единственная возможность получить более конкретных результатов это соблюдать функционирование жанровой типологии в процессе культурного движения, искать ее модификации в рамках эпохи или в рамках отдельной культуры со всеми для этой культуры специфическими условиями. Исходя из последнего соображения, я намерена попытаться изложить свои наблюдения над древнерусской эпистолографией, чьей дискурс в научной литературе обычно третируется в границах литературной истории.

Публицистика в современном понимании этого слова имеет совсем иное содержание, чем в средние века. Культура средневековья размывает жанровые границы письменного дискурса. Средневековой взгляд на письменное слово, письменность, текст и творение текста на практике делает из письменного (литературного) дискурса открытый мегатекст, в котором жанр теряет свою эстетическую отчетливость и принимает на себя несвойственные его жанровой природе функции. На деле жанр становится синкретической формой, культурно поливалентной. Поэтому в древнерусской литературе, как и во всех христианских средневековых литературах можно встретить жанровые обозначения типа: “героическая повесть- житие”, “плач и слава”, “сказание, поучение и похвала” и т.п. Эта специфика средневекового жанра особено хорошо выступает в эпистолографии, чьи эстетические параметры четко заданы еще в античности в большом количестве теоретических разработок, которые вырабатывают прежде всего типологию эпистолярного жанра и его стилистику. При всем богатстве античной эпистолографии, письма делятся на две основные группы -частные и публичные, между которыми было много переходных ступеней. М. Е. Грабарь-Пассек отмечает, что несмотря на то, что обе группы обслуживали две сферы быта - частную и общественную, они имели открытый характер, что и объясняет старание античного эпистолографа изложить содержание письма изящным, легким, риторически украшенным слогом.[ Античная эпистолография 1967:3] Эту открытость античного письма наследуют византийские эпистолографы, и предают ее христианским культурам, возникшим на более позднем этапе, в том числе и русской.

“Открытое письмо” как в античности , так и в Византии, и в России легко входит в литературный оборот. Но при этом приспособлении прагматики эпистолярного жанра по правомерному замечанию исследовательницы русской эпистолярной культуры Х- ХІІІ вв. Н. В. Понырко, письмо становится литературным фактом тогда, когда оно в духе средневековой книжной практики начинает распространяться в списках, включается в сборниках и цитируется. В других случаях письмо остается фактом бытовой переписки типа “берестяных грамот” [Понырко 1992:3-4]. В русскую литературу открытое письмо входит более упрощенным в стилистическом отношении, но сохранившим самое главное в открытой переписке, где содержание письма касается не только адресата, но целится в широкую общественную аудиторию. Поэтому в эпоху первоначального распространения христианства на Руси, как было и в Византии, открытые письма приобретают признаки религиозной литературы: проповеди, толкования, жития, патерического рассказа и т. д.

Когда письмо приобретает характеристику публицистики? Первый, кто дал эпистолярному жанру публицистический характер это Платон, который связывает письмо с общественными событиями времени и со своими политическими теориями. За ним следует Исократ и особенно Аристотель. Именно платоновский тип публицистическое письмо воспринимается в качестве модели средневековой публицистики, оно распространяется в литературах христианских культур.

Древнерусская публицистика рождается в самом начале русской письменности и она дифференцируется в своей функции по сравнению с распространявшимися тогда христианско учительными жанрами. Первые сочинения древнерусской публицистики - это письма Феодосия Печерского, Климента Смолятича, которые наряду с письмами-поучениями и с письмами-толкованиями, пишут обличающие “католическую ересь”, т. н. “антилатинские письма” по поводу церковной схизмы в 1054 году. Эти письма имеют толковательный и учительный характер, но в то же самое время они отличаются от подобного типа писем ярким разоблачительным пафосом, направленным на римокатолическую церковь, на ее догматику и неканоническую практику. Яркий пример в этом отношении - “Послание Феодосия Печерского князю Изяславу Мстиславичу о латинской вере”.

Этот тип эпистолярная публицистика приобретает новую актуальность в конце ХV-начала ХVІ в. в связи с развитием униатской идеи в России, чей поддержник является п ридворный врач Василия ІІІ Николай Булев. Популяризатор этой публицистики известный писатель, богослов и публицист Максим Триволис, известный на Руси как Максим Грек. Он перевел сочинения патриархаФотия (ІХ в.), среди которых были две его антилатинские послания - “Окружное” и “Послание архиепископу Аквилейскому”. Этими посланиями Константинопольский патриарх в качестве иерарха вселенской христианской церкви за двести лет до схизмы четко сформулировал догматические различия между восточной и западной церквями, и таким образом создал условия для внутрицерковной полемики, закончившейся схизмой в 1054 году.[Буланин 1984:83] Антилатинская тема эпистолярной публицистики присутствует и в сочинениях книжников ХVІІ в., особенно в старообрядческой эпистолографии как мотив в защиту восточного православия против наступающей западной культуры и ее духовного принсипата - католическую церковь.

С конца ХV века рождается новый тип публицистика, незнакомая до тех пор - антиеретическая, которая находит блестящего автора в лице Волоцкого эпископа Симеона. Его слова, толкования и послания разоблачают рационалистическое духовное движение, т. н. “ересь жидовствующих”, известную еще как “новгородско-московскую ересь”. Тот же самый Иосиф Санин, епископ Волоцкий своими посланиями вступает и в другую, вторую внутрицерковную полемику “стяжателей” с “нестяжателями”. Прения “стяжателя Иосифа Волоцкого с “нестяжателями”Нилом Сорским, Максимом Греком и заволжскими старцами о праве церкви и высший клир иметь богатсва, много земель и крепостных людей рождает корпус публицистических писем, которые демонстрируют не только литературное дарование авторов и хорошее владение риторикой, но и их умение пользоваться каноническими жанрами в целях эпистолярной публицистики.

Большая тема русской публицистики, родившаяся в конце ХV века и развернувшаяся в последующие века средневековья - это тема русской государственности и светской власти. Она теоретически защищена теорией “Москва - Третий Рим”, а политически - установлением русской монархии Иваном Грозным. Центром этой публицистики становится переписка князя Андрея Курбского с Иваном Грозным, в которой отражается всей силой острота конфликта между родовитым боярством и первым русским монархом. Эта эпистолография, кроме идейно-политического содержания, имеет и значение эстетической полемики, поднимающей вопрос о поэтике эпистолярного жанра и об языке литературного произведения.

Тема власти в публицистическом письме ХVІІ века приобретает новую идейную подоплеку. Она связана с конфликтом патриарха Никона с царем Алексеем Михайловичем. В письмах, отражающих этот конфликт выступает антитеза “церковь-царь”, при которой патриарх настаивает на примат духовной власти. Эта тема эпистолярной публицистики второй половины ХVІІ века находит своеобразное развитие в литературе Петровского времени, там она покидает собственно жанровую территорию, развертываясь теоретически в богословском трактате Стефана Яворского “Камень веры”.

Замечательным явлением древнерусской эпистолографии являются письма старообрядцев. Исследовательница старообрядческой эпистолярной публицистики А. С. Елеонская отмечает присутствие в ней нескольких оригинальных тем. Наряду с уже ставшими перманентным объектом интерпретации темы власти, церкви и государства, в старообрядческой эпистолографии появляются темы социального страдания, бедности и богатства, патриотическая тема, заключенная в антитезе “чужая земля - свое отечество”.[Елеонская 1978; Робинсон 1974] Оригинальное содержание старообрядческих писем рождается из активизации демократических низов в эпоху Смуты. Религиозное сознание защитников старой веры эксплицируется в их эпистолярной публицистике на фоне ряда политических, социальных, моральных и культурных проблем русского общества. Письма старообрядцев, и особенно письма их вождя протопопа Аввакума, эксплицируют широкие возможности подобного типа публицистики для воздействия на сознание общества и для реформирования общественного порядка. Русские староверы заканчивают длинный и сложный путь эпистолярного жанра в направление усиления его открытости и публицистического воздействия при сохранении морализаторско дидактического характера средневекового дискурса. Они же имеют и важный вклад в демократизации стиля и языка эпистолярного сочинения.

Эпистолярная культура русской средневековой публицистики надо рассматривать как органическую часть всей письменной культуры средневековой Руси. Ее невозможно отделить от развития литературы. В эпистолярной публицистике отражаются не только идеи, споры и антитезы эпохи, но в них отражается и стиль эпохи, все литературные новации, касающие поэтики, жанрологии и стилистики художественного творчества. Например в этом нас убеждает “Послание Вассиана Рыло на Угру”, которое ярко демонстрирует все достоинства стиля “плетение словес” при интерпретации внешней политики князя и его нерешительность предпринят ь военную кампанию против врагов России”. [Кудрявцев 1951:178-181]


Литература

Античная эпистолография 1967: Античная эпистолография. Очерки.(Отв. ред. М. Е. Грабарь-Пассек). М., 1967.

Буланин 1994: Переводы и послания Максима Грека. Л., 1978.

Елеонская 1978: Елеонская А. С. Русская публицистика второй половины ХVІІ века. М., 1978.

Кудрявцев 1951: Кудрявцев, И. М. “Послание на Угру” Вассиана Рыло как памятник публицистики ХV века. // ТОДРЛ, т. VІІІ. М.;Л., 1951.

Понырко 1992: Понырко, Н. В. Эпистолярное наследие Древней Руси ХІ-ХІІІ. Исследования, тексты, переводы. СПб., 1992.

Робинсон 1974: Робинсон, А. Н. Борьба идей в русской литературе ХVІІ века. М., 1974.


КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ ^ ЦАРЯ ИРОДА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

И КУЛЬТУРЕ

(ДО КОРОНАЦИИ НИКОЛАЯ І)

Денка Н. Крыстева

Шуменский университет, Болгария


Denka Krasteva

constant plot, cultural myth, concept tsar Irod in the russian history and literature


The article studies a constant plot in the russian history and literature – the murder of a crown prince/heir to the throne and in large numbers persecutions – as a basis to the russan anti-monarchic cultural myth tsar Irod. The research follows the representations of the concept tsarIrod from Middle Ages to Nicholas І.


В последнее десятилетие “новый историзм” завоевал позиции в русской гуманитарной науке. В составе этого научного направления обособляется изучение риторики и поэтики русской политической истории. На пересечении литературы и государственной идеологии реконструируется порождающая роль литературного произведения в текстуализации политической жизни – ее мифов, символов, нарративов. Можно утверждать, что, благодаря усилиям исследователей, уже располагаем достаточно полными представлениями о изобретении при помощи литературных текстов “Петербургского Олимпа” /с русскими Марсом, Нептуном, Астреей, Минервой/, “Великолепной монархии” и символов ее политики в рамках придворного церемониала петербургского периода [Уортман 2004; Зорин 2004; Проскурина 2005]. Если иметь ввиду и семиотический анализ церковного церемониала “помазания на царство” с “уподоблением царя Христу” (установленный с конца ХVІ века в Московском царстве) [Успенский 2000:28], то, можно считать, что публичные образы Бога на Петербургском Олимпе и “царя Христа-Спасителя” в придворном церемониале и в богослужебной практике реконструированы.

Любопытство вызывают точки перерыва в составе панегирической цепи текстов, их возможная метафоризация и, соответственно, “негатив” двусоставного образа Русского Царя-Бога и “богомпомазанного, богомизбранного” земного Отца, наместника Отца небесного. Говоря словами Ст. Грийнблата, интересны “невидимые пули” [Грийнблат 1991], попадающие в придворный или церковный церемониал и нарушающие его монологичность. В этом случае литературный текст направлен рассеять придворный мираж о сакральности владетеля. Он направлен на снятие церемониального обличья с изобретенного образа монарха-демиурга “блаженствующей и благодатной России”, ее Спасителя. С таких позиций обращаемся к кризисам вокруг обладания короной. Наше внимание привлекает эпизод этой ситуации – детоубийство, сопутствующее вступлению владетеля на престол или в ситуации охранения власти. Этот “эпизод” формирует устойчивый сюжет в рассказе о истории России, начиная с княжеского периода. Его представляют памятники литературы от “Сказания о Борисе и Глебе” и “Повести о начале Москвы” до романа Мережковского “14 декабря” в составе трилогии “Царство Зверя”, чье создание совпадает с концом монархии. Таким образом попадаем в точку пересечения между диахронным наблюдением над константой в составе культуры и синхронным “новоисторическим” анализом функционирования константы в определенном контексте.

Сначала поставим вопрос о характеристиках повторяющегося рассказа о детоубийстве за обладание властью.

Предварительные наблюдения над материалом позволяют заметить, что он построен на универсалиях из языческой и библейской образности, чем можно объяснить его единый образный словарь. Заметное место в этом словаре занимает мотив кровопиющей власти, пожирающей людей. Он активизирует языческие представления о жертвоприношениях идолу, о мифологическом Кроносе, поедающем своих детей во имя обладания власти, о фольклорном звере-кровопийце, о братоубийстве Каина и Иродовом избиении младенцев.

Имея ввиду жесткость проявления патернализма в составе русской культуры и активную востребованность этой структуры во всех проявлениях Отеческой власти (об этих представлениях свидетельствуют названия Бог-Отец, Царь-батюшка, священник-батюшка), то можно считать предопределенной страдательную позицию русского дитя, приносимого в жертву за обладание властью.

Следующее предварительное замечание над рассказом о владетеле-детоубийце связано с тем, что при анализе его возобновлений необходимо иметь ввиду специфику их подчиненности более общим представлениям об истории в религиозной или секуларизированной культуре. Так, контекст фундаментального для религиозного сознания принципа “эхо” - в представлениях об обновлении вечности - предопределяет отождествление современных событий с образцами сакральной истории из Ветхого и Нового Завета. Уже проведенные реконструкции начала проявления сюжета “детоубийства во имя власти” выявляют отождествление Святополка Окаянного с Каином в литургической практике, а Руси с Иудеей богомизбранного народа и его испытаний времени принятия христианства [Успенский 2000: 22-39, 48]. За “избиение юных придворных” Бориса и Глеба Святополка отождествляют с Иродом [Носовский, Фоменко: chronologia… ]

В дальнейших вариантах рассказа о избиении младенцев царства/ убийстве наследника престола в рамках средневековой литературы представление о “владетеле яко Ироде” занимает устойчивое место в составе активной полемики с образом “богомизбранного, богомхранимого, благочестивого царя” и в общей практике идентифицирующих сравнений.

Так, в “Посланиях” опального князя Курбского Иван Грозный – наследник кровопийственного рода князей московских, привыкших свою плоть есть, кровь пить; он – кровопийственный зверь, пожирающий Кронос. [Переписка 1986: 93]. Аргументация сравнения “Грозный яко Ирод” наиболее подробно развернута в “Повести о князе московском”: вместе с опричниками твоими… разграбитель домов и убийца сыновей!…единокровных и близких по рождению братьев ты погубил, переполняя меру кровопийцев-отца твоего и матери твоей и деда – всем известно, сколько они убили…[Переписка 1986: 321-325] Обвинения Курбского по рассказам о истреблении Грозным христианского народа в церкви у алтаря и во время Пасхи, которые Грозный отвергает, соизмеримы с символическим жестом псковского юродивого, подающего царю сырое мясо на церковной паперти во Пскове после погрома над Новгородом. Образ кровожадного владетеля, русского Царя Ирода в представлениях современников кажется частью народного и оппозиционного политического богословия эпохи. Оно является негативом, подрывающим политическое богословие самого Грозного, чьим центром было представление обязанности царя наказывать и истреблять зло “яко Бог” и “яко архангел Михаил” [Панченко, Успенский 1983: 67-72].

Представление о русском царе Ироде прочно поддерживает язык раскольников. Позовемся на представительные сочинения Аввакума, осуждающие погубления злым царя наговором.. Оспаривая титулатуру тишайшего, благочестивого, богомхранимого и кроткого царя Алексея, он видит в нем кичливого Навуходоносора – владетеля русским Вавилоном [Памятники 1989: 419, 431], Саула воинствующего и смутного царства [Памятники 1989: 433] В общем перечне отождествлений, полемизирующих с представлением о тишайшем царе, для нашей темы важно, что Аввакум сравнивает новых жидов – царя и мучителей рабов Христовых с Иродом, убивающем и после смерти –яко Ирод древле прикажите, владык и старейшин галилейских на память кончины своея побить [Памятники 1989: 423].

Названный рассказ о избиении младенцев русским Иродом варьирует в связи с мотивом “Избиение народа-дитя Богородицы-матери России”. Об этом свидетельствуют “Стихи на измену Мазепы, изданные от лица всея России” Стефана Яворского (1709): Се вторый Ирод, исполнь смертна яда, -/Мазепа лютый убил мои чада. [Русская силлабическая поэзия 1970 :262]. Очевидно, что образ оказывается устойчиво востребованным литературным языком о битве за обладание властью и массовых преследованиях. Очевидно также, что фразеологизм “избиение младенцев”, нарицательное имя “Ирод” (о злодее) устанавливаются в состав русского языка на правах означения исторической реалии преследований и жестокостей со стороны свирепствующего патернализма. Это со своей стороны подтверждает аксиомы культуры о истории русского народа-богоносца, о России-Богородице и земле Христовых страстей.

После смерти Грозного в эпоху самозванческой Смуты (конца ХVІ-начала ХVІІ в.) фигура “самозванца Ирода” надолго входит в историю в значении “битва со Спасителем царства за обладание властью”. Речь идет о надеждах, связываемых с малолетним наследником о Спасении богомданной власти и династического начала. В состав рассказа о гибели царевичей Дмитрия, Алексея, Петра ІІ включаются слухи, толки и догадки, легенда о “Иродовом грехе” самозванца-владетеля (каким народное сознание считало даже и Петра І и чаяло Спасение нравов и обычаев от Алексея). Само обновление легенды и ее распространение в ХVІІ, ХVІІІ, ХІХ веке при отсутствии прямых улик свидетельствует о склонности и привычке национального сознания связывать властолюбие лжецаря с детоубийством. “Рабоцарь”, царь из рабов (по определению дьяка Ивана Тимофеева о Борисе Годунове) [Памятники 1987: 289] “представлялся загадочною смесью добра и зла, игроком, у которого чашки на весах совести постоянно колебались. При таком взгляде не было подозрения и нарекания, которого народная молва не была бы готова повесить на его имя” [Ключевский 1988: 24]. Как это известно, с царевичем Дмитрием связываются последние надежды на продолжение царского рода Рюриковичей. Результат восприятия нежеланного самозванца – легенда о им совершенном убийстве. Она находит свои повторения в слухах об отравлении 14-летнего внука Петра І, последнего представителя мужской линии Романовых, с кем связывали чаемое спасение трона от власти иноземцев в ХVІІІ веке; в народном рассказе о отравлении Елисаветы Алексеевны – вдовы Александра І и смерти нерожденного младенца по вине Николая І.

К системе устойчивых образов в устойчивом историческом сюжете Смуты вокруг трона следует отнести царя и сыноубийство за обладание властью. Это явление анализировано с позиции символики Закона и его нарушения и раскрывают реализацию двойственного образ Царя-Христа – жертвы и судьи [Безансон 1999]. М. Б. Плюханова выявляет сюжет языческого жертвоприношения-строительной жертвы в основах Города-царства и ради его спасения с ориентацией на сакральный образец, как основание монархического мифа [Плюханова 1995]. С ракурса, который нас интересует, архетип “Иродова греха” вряд ли нуждается в комментарии.

На наш взгляд, есть основания говорить о антимонархическом культурном мифе о Царе-Ироде, преследующем Спасителя-царевича, избивающем младенцев–народа-дитя и, “яко Ирод”, истребляющем единокровных своих. Этот миф бытует в русском религиозном сознании, противопоставляя себя публичному образу о Царе-Спасителе и представлениям о царе-батюшке каждый раз в ситуации кризиса власти.

Названный устойчивый образ в русской истории оказывается активно востребованным литературой петербургского периода ХVІІІ-ХІХ вв., периода секуларизации. В политических контекстах междуцарствия, связанных с преступным путем к трону, литературную концептуализацию Царя-Ирода или Самозванца-Ирода представляет ряд текстов: драма “Царь Максимилиан и непокорный сын его Адольф” (относящаяся к “негативу” правления Петра І и его сыноубийству); “Дмитрий Самозванец” Сумарокова; драма Державина “О Ироде и Мариамне”; “Борис Годунов” А. Пушкина; “Дмитрий Самозванец” Ф. Булгарина; драма Лажечникова “Опричник”; “Князь Серебряный” А. К. Толстого с интерпретацией Ивана Грозного-Ирода. Заметим активную востребованность драмы, как формы мышления о кризисах власти. В этом случае образ Ирода является устойчивым негативом богов на Петербургском Олимпе. В составе секуларизации литературная концептуализация Царя Ирода уже подчиняется аналогии, метафорическому переносу.

Остановимся только на одном фрагменте в литературной истории русского Ирода, созданном в ХІХ веке - во время правления Николая І (1825 –1856). Попробуем предложить синхронное описание контекста от “вступления на престол” до “коронации”.

В литературном сознании этой эпохи “оживают” темные углы русской истории. Сочинения Пушкина, И. Лажечникова, К. Масальского, А. К. Толстого, тюремные произведения декабристов утверждают устойчивость литературного сюжета “избиения младенцев” в литературной восстановке преследований и казней при Иване Грозном, самозванческой Смуты, эпохи Анны Иоановны и Бирона. Одно из возможных объяснений поведения литературы – инерция влияния романтического интереса к “ужасному”, “потрясающему”, исключительным “страстям”/народным страданиям. Второе объяснение – аллегорическое построение аналогии, основанное на освоенной русским литературным сознанием к концу ХVІІІ века концепции Вико о повторяемости, цикличности в истории [Лотман 1997: 284]. Для читателя исторического художественного текста эпохи романтизма существенны не столько реалии прошлого, а ассоциации со злободневной современностью. Таким образом, возникает возможность наблюдать за участием художественных произведений в формировании “негатива” современных политических событий. Это раскрывают факты, связанные с историей чтения литературного произведения и прежде всего его циркуляции в идеологических контекстах.

Обратимся к контексту, в котором возник миф о Самозванце и Ироде - Николае І. Существенна речь нескольких “следов” из области социально-политической, религиозной мысли, устной культуры. В первую очередь отметим осмысление императорской власти как не-русской (немецкой) и самозванческой в декабристской поэзии первой четверти века. Обобщение этих представлений находим в частотном поэтическом мотиве царь наш, немец русский (“Агитационная песня” А. Бестужева и Рылеева), Бог бродяжных иноземцев, / К нам зашедших за порог./ Бог, в особенности немцев,/ Вот он, вот он Русский бог (“Русский бог” Вяземского, 1828 г.).

Во-вторых: значимо восприятие декабрьских событий с междуцарствием как Смута [см. напр.: Благово 1989:303, 305] и ее соизмеримость с самозванческой 17 в (в письме Пушкина Бенкендорфу от 16 апреля 1830 г. –“Все Смуты похожи одна на другую”). Такие представления породило междуцарствие в ноябре-декабре 1825 г. по причинам, сложившимся еще при жизни Александра – тайное отречение Константина от престола в 1823 г., последованное тайным манифестом о принятии власти Николаем І, хранящимся в Сенате и в Московском Успенском соборе и известным только Александру, Аракчееву, Голицыну и митрополиту Филарету [Шильдер 1901: 93]. В народном мнении Николай - самозванец, отнимающий власть, по праву принадлежащей Константину.

Погром 14 декабря вызывает память о погроме над непокорством Новгорода и “избиении младенцев”. А, следовательно, ассоциацию между Иваном Грозным – Иродом и Николаем І. О такой рефлексии свидетельствует тюремная поэзия А. И. Одоевского: Зосима. Новгородская святопись1829-1830 г.; Старица-пророчица 1829, Неведомая странница 1829-1830, Кутья – Грозный злобно потешается…1829-1830 [Поэты-декабристы 1986: 281-289]. Казнь безоружного множества, требующего Константина и поддерживающего молчаливое стояние “каре” офицеров перед Сенатом, отказавших присягнуть 14 декабря 1825 г. закрепила представление о Николае І, как о новом Грозном царе, очередном Ироде-самозванце.

Путь Николая к трону в прямом смысле слова прошел через трупы “избиенных” на Сенатской площади. Современникам пришлось воочию пережить казнь народа-дитя Царем-Отцом во имя спасения “своей империи”. Сегодня историки считают наиболее достоверным документом о жертвах 14 декабря запись чиновника министерства юстиции по статистическому отделению С.Н.Корсакова. Среди 1271 убитых на площади (среди них 973 “во фраках и шинелях”, “женска пола”, “малолетних”, “черни”) оказалось 19 малолетних детей. Много утонувших в Неве, где снаряды прорубали лед и бегущие пропадали в воду, “…известно, что очищая по правительственному приказу площадь и лед Невы, полиция сбрасывала в проруби не только трупы, но и раненых.” [Нечкина, 1985: 209]. Обобщением сокрушенных размышлений русских о наказывающем Законе, слиянном с самодержцем, могут быть слова Вяземского о суде Николая над мятежниками: …в Совете и Сенате нет России! А если и есть и это она, то это Россия-самозванец…О подлые тигры! И вас-то называют всею Россиею, и в ваших кровожадных когтях хранится урна с ее жребием [Лотман 1997 а: 515]. Восприятие Самозванца, казнящего как Ирод народа-дитя в день битвы за престолом, продолжает народная легенда о Николае и детоубийстве племянника - законного наследника престола (нерожденного младенца Александра І и Елисаветы Алексеевны) на обратном пути Елисаветы из Таганрога. Легенда получила распространение после смерти вдовы Александра І в мае 1826 г. [Викторова 1996]. Показателен народный рассказ о появлении трех звезд над дворцом императорской четы в Таганроге осенью 1825 г., до кончины Александра, который записан в воспоминаниях А. И. Михайловского-Данилевского: “во втором часу по полуночи многие жители Таганрога видели над дворцом три звезды, которые расходились, потом соединились в две вместе, и наконец одна из них упала, и за нею исчезла другая”[Цит. по: Грачева 1998]. И. Грачева, высказывает предположение, что “Эти загадочные три звезды впоследствии, видимо, воспринимались как пророчество о смерти не только венценосной четы, но и нерожденного царского ребенка” [http://nauka.relis.ru/00/9800/00812001. shtml].

Под этот сюжет битвы Самозванца за обладание властью со Спасителем России можно подвести и мифологизацию саможертвенной смерти декабристов, их Голгофу и веру, что будут одесную небесного отца [Цебриков 1989: 432].

В связи с этим контекстом, сложившимся во время между вступлением на престол 14 декабря 1825 г., совпадающим с “избиением младенцев” на Сенатской площади, и коронацией в августе 1826 г., которой предшествовала казнь декабристов 13 июля, интересны следы функционирования литературных текстов в нем. Мы имеем ввиду запрет трагедии “Борис Годунов”, привезенной поэтом в Москву после его освобождения из опалы, сразу после казни декабристов и коронации. В более позднем письме Бенкендорфу (от 1830 года) Пушкин пишет о причинах неодобрения текста Николаем І – из-за его чрезвычайной схожести с современностью. В объяснениях Бенкендорфа среди неприемлемых мест для императора (нет сомнений, по причине возможных аллюзий, которых Николай боялся) оказалось обвинение Бориса в Иродовом грехе, как выражение, бытующее среди раскольников – “так говорят раскольники” (Скабичевский 1892: 257). О длительности проявления аналогии “Николай – детоубийца” свидетельствует запись Пушкина в дневнике 1833 г., связанная с недоумением о пропущенной цензурой (и предположением о ее запрете) шекспировской постановке “Дети Эдуарда” на сюжет убийства юных сыновей английского короля его братом [Грачева 1998]. Таким образом, в политическом контексте после декабря 1825 года литературные тексты Шекспира и Пушкина на сюжет детоубийства за обладание властью оказываются субъектами, участвующими в сотворении и поддержании образа очередного Самозванца- русского Ирода наряду с народной легендой, с голосом раскольников. Этот образ, возрождающий традицию русского антимонархического мифа, - “пуля” в официальный придворный сценарий о “Борьбе с силами зла”, чье представление во дворце и на плац-параде состоялось вечером 14 декабря. Отец Отечества и его Спаситель [Уортман 2004, І: 355] – Ирод в негативе церемониала, на фоне осеянной трупами площади рядом с дворцом. Он подрывает и придворную аналогию “Николай – Петр”. Ее следом является и медаль, поднесенная императору 29 декабря 1826 года в день векового юбилея Академии наук: “…она имела с одной стороны портрет императора Николая, а на противоположной стороне была изображена Минерва, державшая лавровый венок над двойным портретом Петра Великого и Александра с надписью Основателям и хранителям”. [Черты из жизни 1868: 84-85]. Двуликий образ Русского Бога-Спасителя от зла и Ирода, избивающего народ-дитя является деталью в представлениях времени о двух Россиях.

Если интерпретировать “Иродово избиение младенцев” как структуру мышления и видеть формы ее проявления в рамках сурового охранительного режима Николая І, стремящегося задушить ростки свободной мысли, то этот сюжет окажется языком описания, метафорой русского абсолютизма второй четверти ХІХ века.

В традиционной культуре обвинение царя в Иродовом грехе творилось площадным словом юродивого. В условиях новой культуры очевидно перенятие “юродства политической истины ради” русским писателем и самим текстом –субъектом, функционирующим в идеологическом контексте кризиса государственности. Триада Смутного времени 17 в. “самозванец-детоубийца – раскольник – юродивый” оказывается восстановленной русским мышлением в очередной Смуте, о чьей цикличности в русской культуре пишет выдающийся ее знаток А. М. Панченко в одной из своих последних работ [Панченко 1992].

В качестве обобщения отметим, что есть основания в будущих версиях “Словаря констант русской культуры” включить концепт Царь Ирод как детализацию константы Смута.

После установления устойчивой практики концептуализации русского владетеля как Ирода возникает вопрос – откуда повторяемость Смуты, самозванчества, Иродова греха? Он требует специального рассмотрения, чтобы добиться ответов, которые могут быть связаны с идентичностью русской культуры.


6347670358729973.html
6347821024593105.html
6347951986543707.html
6348070039319797.html
6348156691106113.html